Карина Кокрелл-Фере
В 1919-м России было не до спорта: будущее, от которого ждали чудес, начиналось кроваво.

Люди, давшие России футбол

Смерть классового врага

Стоял ноябрь 1919 года. 

Человек умирал. Его опознают только по той тряпице на руке с корявыми латинскими буквами его имени, которые он нацарапал карандашом, поняв, что обречен. 

Карандаш ему принес сердобольный медбрат лазарета той московской тюрьмы, где он умирал от сыпного тифа, как английский шпион (стандартное обвинение) и классовый враг. Медбрат Морошкин как-то его узнал, хотя узнать его, дважды арестованного, испытавшего пытки в ЧК, с отбитыми почками, в довершение всего заболевшего сыпняком, брошенного умирать в ледяном лазарете, теперь было неимоверно трудно. Ни санитары, ни медики к сыпным не подходили: боялись заразы. А этот - не побоялся. 

Морошкин смотрел, как полумертвый человек приподнявшись на голой сетке железной кровати, мучительно, медленно, долго, почерневшими непослушными пальцами выводил на тряпице буквы. Для своих выводил, на своем языке…

Морошкин был родом из Петербурга, в Москве недавно, и хорошо помнил тот серый, дождливый день 24 сентября 1893 года, когда увидел нечто совершенно удивительное на Семеновском плацу.  

Там трудно было не запомнить этого человека - холеного, дородного, с пушистыми усами, в цилиндре, в бобровом воротнике, с серебряной тростью. Поражало, что при всей внешней солидности вел он себя совершенно несолидно: хохотал, как ребенок, и, неотрывно глядя на происходящее, что-то весело кричал игрокам на своем языке. 

Семеновский плац, на котором когда-то казнили петрашевцев и совершали гражданскую казнь над писателем Достоевским, в конце XIX века стал местом развлечений и странных состязаний: здесь велосипедисты соревновались в скорости с лошадьми. 

Это было захватывающим зрелищем. 

Прошлое соревновалось с будущим: лошадиные мышцы с машиной. 

Велосипедист Николай Похильский выиграл тогда у извозчика 2 минуты, даже на мокром грунте (начался дождь). Будущее победило прошлое. От будущего тогда ожидали чудес. После этого состязания по расписанию были обычные скачки. 

Объявили антракт. 

И тут, в антракте, неожиданно на поле вышли мужчины в белом, в длинных трусах, с голыми коленками: иностранцы. Это были британцы с ткацких мануфактур Васильевского острова, где они работали мастерами, инженерами, наладчиками оборудования. Какая-то старушка в платке рядом с Морошкиным, глядя на их голые ноги, перекрестилась,  плюнула: “Басурмане бесстыжие!”, но осталась смотреть. И началась диковинная игра. 

Плац был покрыт серой грязью, но игроки совершено не замечали этого и продолжали одержимо подбивать ногами кожаный кочан в своих белоснежных майках и трусах, крича друг другу на своем языке. 

Пока все вокруг хохотали, Морошкин постепенно начал понимать - у этой игры есть четкие правила, за соблюдением которых наблюдал распорядитель в черной рубашке. Это как маленькое поле боя. Игрокам явно не разрешалось трогать мяч руками, но, чтобы победить, они должны попасть мячом внутрь перекладины-“ворот” противоположной команды. Хохот вокруг стоял неимоверный. Белые майки и штаны игроков сделались серо-коричневыми от грязи, но они одержимо сражались за кожаный кочан, словно от этого зависела их жизнь.  И Морошкин вдруг почувствовал, что и сам не может оторвать глаз от происходящего на плацу… И тогда он спросил господина в антрацитовом цилиндре, вот этого, который лежал сейчас на лазаретной койке: “Что это за игра такая?”.

И тот ответил: “Это, мой друг, называется фут-болл”

Ответил по-русски, без всякого иностранного выговора. 

Морошкин с тех пор не мог избавиться от наваждения под названием “фут-болл”. Он ходил смотреть его везде, где объявлял о матчах “Петербургский листок”.  А на фронте, на  германской войне, он и сам стал играть между боями. Потом случилась революция. 

…Человек, наконец, умер: отмучился. На его руке белела тряпица с именем “Arthur MacPherson”. 

Трудно было узнать в умершем президента самого первого всероссийского Футбольного Союза, первого всероссийского Союза Лаун-Тенниса (так тогда называли!), да еще и основателя гребного общества “Стрела”, энтузиаста, благотворителя, спонсора, лесоторговца и маклера Санкт-Петербургской биржи, единственного кавалера ордена Станислава III степени за… спортивные заслуги.

Но в 1919-м России было не до спорта: будущее, от которого ждали чудес, начиналось кроваво. 

Британцы в России 

Но вернемся в XIX век. Индустриальная революция, начавшаяся в Англии, шагала по Европе. В России конца XIX -начала ХХ века жило удивительно много англичан и шотландцев. Предки многих из них приехали в Россию из Манчестера, Ланкастера, Кондоратта, Бриджтауна, Стратхэвена.  Давно, еще после наполеоновских войн — после того, как был подавлен мятеж Генри Ханта в  “Петерлоо” в 1819 году и раскрыт заговор на улице Катона в 1820 году с целью покушения на кабинет министров (это интересная история, позже подробно расскажу), британские власти не без оснований боялись повторения Французской революции. Одних мятежников отправляли в Австралию, другие сами бежали, куда глаза глядят. 

Петербург был ближе Австралии, скрыться от европейской полиции там можно было легко (если кому-то подобное требовалось), а бурное развитие российской промышленности требовало самых разных специалистов. 

На ткацких фабриках Васильевского острова и вокруг Императорского яхт-клуба Крестовского острова стало складываться с первой половины XIX века яркое британское сообщество, в жизни которого спорт играл огромную роль. 

Одним из столпов и лидеров “диаспоры”, как сейчас бы сказали, был дед Артура Макферсона, Мердок Макферсон. Переселился он в Россию из шотландского Перта в 1830 году, где владел судоверфью (мог, кстати,  встречаться на Невском с Пушкиным!). Строил яхты для российской императорской семьи. В 1856 году он основал знаменитый Балтийский судостроительный завод, где работало большое количество его соотечественников. Женился на шотландке Джулии Элизабет Максвелл и произвел (уже в России) 15 детей, включая Давида Макферсона, тоже ставшего инженером - отца Артура, зачинателя российского футбола. 

Артур тоже родился в Петербурге, прекрасно говорил по-русски, но на новой родине ему явно не хватало спорта. Вскоре в Петербурге были основаны футбольные команды: “Невский”, “Невка” и “Виктория”. В команде “Невский” играли ??нгличане, работавшие на Невской ниточной мануфактуре, в команде “Невка” - в основном, шотландцы, работавшие на Самсониевской мануфактуре, а “Виктория” была интернациональной - в нее входили и русские, и немцы, и другие иностранные рабочие. Кстати, строго говоря “гастарбайтерами” многие из них не были. Уже второе поколение английских и шотландских эмигрантов родилось в России. Они считали ее домом, и если бы не события 1917 года… 

Но вернемся пока в Европу.  

Кембриджские правила 

В Англии в футбол играли с незапамятных времен, в основном, студиозусы в школах и колледжах. 

Поначалу футбольная экипировка, да и мячи были недешевы, поэтому спорт стал особенно популярен в элитных заведениях: Итон, Харроу, Оксфорд, Кембридж. 

Именно в Кембридже в 1848 году студенты, гонявшие мяч на Паркерском поле, прибили к дереву лист с 11-ю  основными правилами игры в футбол (их разработали Уинтон и Тринг), которые сохраняются и сейчас. 

Легенда гласит, что количество человек в каждой команде (11) определялось тем, что в общежитиях Кембриджа студенты жили в комнатах на 11 человек и играли одна комната против другой. Подтверждений этому я не нашла. Поэтому причина именно такого количества игроков остается загадкой. 

Была в этом спорте какая-то необъяснимая заразительность, и вскоре команды стали создаваться на предприятиях, при пабах, при церквях, где угодно.

А в 1901 году, на кубковом матче в Лондоне, на стадионе “Кристал Палас” собрались неслыханные более ста десяти тысяч зрителей. Футбол явно становился королем британского спорта и даже был включен в программу всех государственных начальных школ Британии. Британская футбольная лига в начале ХХ века насчитывала уже сотни команд. 

От Блекбёрна до Орехово-Зуева

Одновременно с Петербургом, футбол появился в Орехово-Зуево.  Ведь именно там располагались ткацкие мануфактуры Саввы Морозова, благочестивого старообрядца. А на его заводах работал талантливый инженер Андрей Васильевич Чарнок. Неизвестно, почему он взял себе такую фамилию, имя и отчество, ведь настоящее его имя было Гарольд Гринфилд. Гарольд был уроженцем английского Блекбёрна и игроком футбольной команды “Блекбёрн Роверс” (существующей и сейчас). В Россию он приехал в возрасте 21 года как наладчик механизмов, и вскоре благодаря толковости и трудолюбию стал главой фирмы “Товарищество Никольской мануфактуры” Саввы Морозова. Гарольд - Андрей Васильевич стал одержим идеей играть в России в футбол и создать на мануфактуре футбольную команду.

Но не тут-то было. Морозовы не могли обойтись без иностранных специалистов, но иностранные нравы приводили их в ужас: мужчины с голыми коленками собираются гонять мяч! Этого благочестие старообрядца выдержать не могло. Императорская полицейская управа тоже нервно относилась к идее свободных собраний россиян, пусть даже и спортивных. Их  волновала возможность распространения идей марксизма и революционных настроений (не иначе воздушно-капельным путем) в условиях футбольной толпы. 

Тогда Гарольд обращается к губернатору Григорию Сазонову (все происходит во время чаепития за самоваром) и рассказывает ему, что такое футбол и какие преимущества он таит. Наиболее весомым аргументом явилась продемонстрированная фотография кронпринца Германии, играющего в футбол на Темпельгофском поле в Берлине, “а ведь он является кузеном всемилостивейшего государя”.  

Еще одним весомым аргументом, к которому прислушался уже и Морозов, было то, что футбол как нельзя лучше отвлекает рабочих не только от марксизма, но и от повального пьянства, прогулов и травм на производстве. Это являлось актуальным и показалось мануфактурщику логичным. 

Так в Орехово-Зуеве получили разрешение играть в футбол, а за ним - и в Москве, на заводе Михельсона. Дело в том, что известный завод Михельсона, где потом Фанни Каплан выстрелит в Ленина, был тоже построен и оснащен англичанами (тогда он назывался заводом ??оппера) и занимался установкой, наладкой и ремонтом закупаемого в Европе оборудования морозовских текстильных предприятий Орехово-Зуева. Так что между предприятиями была тесная связь. 

Очень помогло делу и то, что Кембриджские футбольные правила перевел с английского на русский француз Дюперон, а другой иностранец - эмигрант из Чехии, ювелир Роман Фульда, большой энтузиаст футбола, стал на свои деньги оборудовать в России футбольные поля. 

И наконец, в январе 1912 года российские команды, состоящие уже наполовину из русских игроков, при деятельном участии Артура Макферсона, вступают в FIFA и 30 июня 1912 года проводят первый международный матч с финнами на Олимпиаде в Стокгольме, где хотя и проигрывают со счетом 2-1, но обозначают себя на футбольной карте мира.  

С этого все и началось. 

Во всей этой истории поражает и то, какой большой и забытый всеми вклад внесли известные и безвестные британцы в индустриализацию России конца XIX– начала XX века, не говоря уже о футболе. 

“Чарнок” - Гарольд Гринфилд в 1927 году навсегда уезжает в Европу и правильно делает, иначе вряд ли он смог бы уцелеть в 30-е.  

Место захоронения Артура МасФерсона в 1919 году неизвестно, поэтому на Смоленском лютеранском кладбище Санкт-Петербурга установлен кенотаф, “пустая могила”, рядом с могилами его родителей и деда, Мердока Макферсона, столько сделавшего для развития российской промышленности. После 1917 года, по понятным причинам, не стало и британской диаспоры в России. Но уехали и погибли не все. Потомки их, возможно, и сейчас живут в Петербурге, Москве, Орехово-Зуеве, как знать! 

Интересно, передается ли любовь к футболу генетически? ))

Вот такая история. 


 

0 Комментариев

Чтобы оставлять комментарии, необходимо войти в аккаунт
Our website uses cookies to improve your experience. We'll assume you're ok with this, but you can opt-out if you wish. Read more
Accept