Истории успеха: Мария Слоним и Екатерина Марголис

И тут кончается искусство.   
 И дышат почва и судьба.
 (Пастернак) 

РОДИНА ПО ИМЕНИ “Я”

В тот вечер я слушала Марию Слоним и Катю Марголис в крупнейшем книжном магазине Европы Waterstones Piccadilly (вечер был организован британо-русским культурным клубом ARCC) и пыталась подвергнуть осмыслению вечное и важное. Почва или судьба? Привязанность к родной земле или умение спаять в себе несколько культур, создав свой Дом и новую родину на чужих берегах? Можно ли это совместить?

Каково им (каково нам?): людям, которые стали тем берберовским швом, людям, в которых, которыми спаялись образы жизни, языки, мировоззрения? “Я давно уже не чувствую себя состоящей из двух половинок, я физически ощущаю, как по мне проходит не разрез, но шов».

Каково это – вжиться совершенно в чужую среду? Каково это – художнице и писателю воспитывать четверых детей в Венеции, самом невозможном городе на земле? Ежедневно общаться на двух-трех трех языках? Каково это – прожив большую часть жизни в гуще московских интеллектуалов и в русской деревне, вдруг переехать на ферму в такую английскую глубинку, где нет даже паба?

Как быть с усвоенными на родине догмами и принципами, которые составили основу менталитета и мировоззрения? Что, если они противоречат принципам новой среды? Не устарело ли само представление о переезде из одной страны в другую как нечто важное?

Но лучше всего предоставить слово им самим.

Собеседники: Мария Слоним, баронесса Филлимор, советская, российская и британская журналистка, внучка наркома иностранных дел Максима Литвинова и англичанки Айви Лоу. Среди ее друзей были Аксенов, Бродский, Солженицын, Чуковский, Горбаневская, Найман, Буковский, Зиник. Уехала из СССР в 70-е, вернулась в 90-е. В прошлом году покинула Россию навсегда. "По-английски, не прощаясь" (ее собственное выражение): долгие проводы - лишние слезы. Вот что пишет о Марии Слоним-Филлимор писатель Эдуард Гурвич: “Сначала -в 90-е, жила на Тверской, рядом с Кремлём. Когда надежд на свободу и демократию поубавилось - перебралась в подмосковную деревню. Когда станет совсем невмоготу - переберётся ещё дальше - за 200 километров. Выдающаяся женщина! Живущая свободно и так, как она это понимает. А эмиграция-реэмиграция, политические режимы, поместья, мужья, деньги, вино, сигареты - это так, сопутствующее! Дом-то, в котором она живёт, называется “Я"!”

Екатерина Марголис, о которой известный литературный критик Галина Юзефович пишет так: “Екатерина Марголис — представитель самых что ни на есть сливок московского интеллигентного общества: прадедушка — философ Густав Шпет, родители — из дисси??ентского круга университетских преподавателей, тетка — балерина Екатерина Максимова, дальний дядя — Борис Пастернак, бывший муж — поэт Бахыт Кенжеев, друг и многолетний корреспондент — академик Андрей Зализняк… ". Екатерина уже много лет живет в Венеции, лето проводит на хуторе в Латвии, растит четырех дочек — двух родных, двух приемных, с неизменным успехом пишет венецианские акварели, любит стихи, преподает детям рисунок, а еще помогает благотворительному фонду "Подари жизнь".

Итак, начнем!

Катя Марголис: Мы думали построить эту встречу как перекрестное интервью. Вопросы, которые мы будем задавать друг другу, нам обеим неизвестны. И все неизвестно, кроме общей темы. Для тебя, Маша, все-таки что: почва или судьба?

Мария Слоним-Филимор: Судьба. Я поначалу не очень хотела уезжать из СССР, меня мама вытолкнула: начались диссидентские аресты вокруг. Но потом я поняла, что это и правильно, иначе я оказалась бы в колонии или в психушке. А почву свою я ношу с собой. Я обожаю русскую природу, русскую деревню. В России я жила отчасти в английской культуре, потому что моя бабушка – англичанка. Мы в детстве пели с ней английские nursery rhymes, читали Джейн Остин и Диккенса в оригинале и воспитывались бабушкой как обычные английские дети, но за пределами дома шла совершенно другая параллельная реальность, реальная реальность советской школы, комсомола… Мы жили в трех культурах: в советской, английской и русской, русских литературе и искусстве. В общем, когда мы с Англией, наконец, встретились, я уже много знала о ней. Лондон знала по Диккенсу.

А когда я вернулась в Россию в начале 90-х – это было как надеть старые тапочки. К тому времени Англия для меня была почти что родной, хотя не могу сказать, что такой же родной, как Россия. В России моментально определяешь человека, кто есть кто, мне даже не нужно с ними знакомиться. А вот с англичанами – сложнее. Одно дело знать людей по литературе и от бабушки: она все-таки была не такой уж ординарной англичанкой. Но постепенно и они стали мне понятны. Поэтому да: судьба. А ты, Катя, ты ведь не уезжала, ты ведь поехала пожить? Это я уезжала и потеряла свой советский паспорт.

Драма с кока-колой

Катя Марголис: Да, я каждый раз уезжала пожить – в Америке по выигранной в лотерею “грин-кард”, поучиться в Италии, пописать диссертацию в Австралии, потом вернулась поучиться и пожить в России, получить еще одну специальность (художественную, помимо лингвистики) потом снова в Италию на три месяца поучиться, и вот этим трем месяцам исполнилось 12 лет…

Идея эмиграции мне не была близка, и я ее яростно опровергала. Я не считала себя эмигранткой. Мама вспоминает, что за день до моего рождения она читала ночью запрещенный “Архипелаг Гулаг”, и они обсуждали с отцом вопрос эмиграции. Но приняли решение не уезжать. Вот, вероятно, эта идея уже в утробе передалась и мне. Перед тем, как я пошла в школу, родители предупредили меня, что все разговоры дома – это не для школы. Мне это сразу было понятно. Я даже знала, где они прячут самиздат, и сама рано начала его почитывать, мало что понимая…

Но если у Маши была бабушкина Англия, у меня была бабушка, она умерла два месяца назад в возрасте ста лет (речь идет о Марине Густавовне Шторх, 1916- 2016, дочери выдающегося русского мыслителя, переводчика Густава Шпета - прим. К. К-Ф). У меня была тоска и ностальгия не по несуществующей стране, а по несуществующему времени. Мне было всегда ужасно обидно, что я родилась в 1973 году, а не на рубеже веков, например, не в Серебряном веке.

Хотя, по зрелому размышлению, не дай Боже было родиться при этой ломке эпох, во время этого катастрофического перехода из одного мира в другой. Трудно даже представить, что пережили наши бабушки и дедушки, проснувшись сто лет назад в 1917 году, независимо от того, как они восприняли революцию: нет человека или семьи, которых бы это событие не перепахало. Все мы – наследники этой травмы.

Я помню, как однажды мы проснулись на даче в Переделкино, и было очень холодно, мы топили печку, и мама сказала: «Господи, как все-таки здесь холодно зимой!». «Тогда тебе нужно было жить в Калифорнии», - пошутил папа. Мне было пять лет, и я спросила: «Что такое Калифорния?». И он ответил: “Это еще одно место, которое ни ты, ни я никогда не увидим”. Я хорошо это запомнила.

Удивительно, что папу, ученого-математика, много лет спустя первым делом пригласили на работу в университете именно в Калифорнию. Это было первым местом за рубежом, где все мы оказались. Но это было связано с пожить, поработать.

Потом была Чехословакия. А в 1988 году папу пригласили работать сюда, в Лондон. И мы тогда пришли на Би-би-си, где у нас работала родственница. И мне стали показывать, как работает Би-би-си. Представление о нем у меня было, как у довлатовской дочки: «Папа, я твое Би-би-си на окно переставила». И вдруг в возрасте 15 лет, как Алиса в Зазеркалье, я оказываюсь на Би-би-си.

Мы понятия не имели, что когда-нибудь окажемся в Лондоне. Родители учили нас языкам, но исключительно, чтобы читать книги в оригинале. Было и такое еще соображение, что детям с еврейской фамилией скорее всего ни в какой университет не поступить к тому моменту, когда мы подрастем, но хотя бы будет хлеб переводческий.

Идея, что можно будет говорить на этом языке, никогда не приходила в голову. И вот Маша, она тогда работала на Би-би-си, показывала мне, как записываются программы на огромных бобинах. Меня тогда попросили рассказать что-нибудь под запись о Москве, и я рассказывала что-то про наш кружок латыни. Эта бобина до сих пор лежит у меня.

А потом мы спустились в столовую Би-би-си, и там я увидела банку кока-колы, которую до этого в жизни не держала в руках. И я попросила эту банку, уже мечтая, как я об этом расскажу всем в Москве! Уже и Лондон, и Би-би-си отступило на второй план. И вот мы сели за стол, папа с Машей беседуют о чем-то умном, а я трясусь над этой своей кока-колой. Пытаюсь открыть и… колечко отваливается прямо в руках. Ужас.

Я страшно переживаю, что потрачены немыслимые деньги на эту кока-колу, а я, варвар и дикарь, еще даже не умею её открывать, и все это сейчас увидят.… И я решила сделать небрежный вид: вроде как расхотелось, а я уж сама потом, одна, баночку эту гвоздиком каким-нибудь расковыряю…И тут Маша, наверное, заметила мои страдания и так небрежно, по-королевски сказала: «Ой, а Кате-то бракованную кока-колу дали, давай я тебе ее поменяю». И принесла мне другую. Это была некая инициация в другую жизнь. Но то, что придется оказаться в Зазеркалье и там жить, этого я не представляла.

Сейчас иное время. У всех здесь присутствующих есть опыт эмиграции. Он разный, отношение к нему разное. Кто-то старается яростно убедить себя и окружающих, что это решение уехать навсегда – единственно правильное, и поэтому говорит о том, как всё ужасно и плохо России, что в этот кошмар невозможно вернуться. А кто-то понимает, что это не совсем так, и, возвращаясь, ты возвращаешься в родную, знакомую тебе жизнь, зону комфорта. А у меня к тебе, Маша, встречный вопрос: как ты уезжала, какое было чувство?

“И вдруг меня охватила паника”

 
Мария Слоним-Филимор: О, наш отъезд тогда, это было как смерть. Будучи на Би-би-си, я отрезала Россию: это была работа, новости, друзья. Конечно, многое там волновало, но в какой-то момент узнав, что умерла одна моя знакомая в Москве, я поймала себя на мысли, что они для меня в каком-то смысле умерли в день отъезда… Что я уже живу за гранью, по ту сторону. Я, видимо, как-то так себя накрутила, что перестала воспринимать это эмоционально. И испугалась этого.

Я полностью погрузилась в свою новую жизнь и не думала, что может быть какое-то возвращение. Но когда оказалось, что возвращение возможно, это было радостно и неожиданно.

Первый раз я поехала туда в 1987-м на три дня и четыре ночи. Был тогда Горбачев. Поехала по путевке Thomson. Приехав, сдала в гостинице свой паспорт. Садимся в автобус, и я вдруг вспоминаю, что паспорта со мной английского нет, что он остался в гостинице. И вдруг меня охватила паника, и я поняла, что я очень хочу его быстро-быстро найти! Нашла. И поняла, что хочу уехать. К этому времени в Британии я прожила уже 13 лет. А потом стала приезжать по работе. Фильмы делали для Би-би-си. И как-то оказалось, что я больше времени стала проводить там. Но к тому времени стало ясно, что можно жить и там, и там. И все это время, что я там жила, у меня был английский паспорт. Тоже хитро так, не зарываясь полностью. Хотя там у меня уже были и дом, и семья, и животные. Но я знала, что могу в любой момент уехать, если захочу. Это ощущение очень важно для меня. Катя, а вот ты живешь в совершенно иной культуре. Вот как у тебя получилось врасти в это? И получилось ли? Или ты просто русская, которая живет в Италии?

“Я живу не в Италии, а в Венеции”

Катя Марголис: Во-первых, я живу не в Италии, а в Венеции. А Венеция как была отдельной республикой, островом, так и осталась. Впрочем, итальянцы вообще не воспринимают себя как единую нацию – они ею становятся только во время чемпионатов мира по футболу. Им свойственно местечковое сознание привязанности к земле. Итальянцы родом из Калабрии и Турина различаются так же, как, скажем, люди из Тбилиси и Архангельска.

Мария Слоним-Филимор: А ты уже чувствуешь эту разницу?

Катя Марголис: Ну конечно! Это иной диалект, менталитет. Вот неподалеку от меня живет южная мама, и это совершенно иной стиль общения. Венецианцы – более сдержанные и изолированные. Островитяне. Хотя большая часть их жизни, особенно детство, проходит на улице, на кампо – площадях. Но жизнь в Венеции принципиально отличается от жизни в любом другом городе, потому что это город пеший. И с раннего возраста люди здесь, как в деревне, знают друг друга, всех соседей. Все со всеми здороваются.

На пути на работу, допустим, можно встретить 25 знакомых. Есть даже такой регистр негласный. Незаметные жесты – скажем, по тону “ciao” становится ясно, готов ли человек остановиться и спросить о здоровье бабушки или спешит, можно ли вместе пойти выпить кофе и обсудить последние новости.

Я свободно говорю и читаю по-итальянски. Это мне близкий и родной язык, который я очень люблю и всегда любила. Но все равно это мой второй язык. Вопрос самоидентификации перед детьми тоже будет стоять. В нашем окружении много смешанных семей: папа – венецианец, мама – южноафриканка, мама – венецианка, папа – француз и так далее.

Венеция затягивает. Там столько всего, что если там пожить хотя бы три месяца, уже начинает казаться, что остального мира просто нет. Не хочется никуда уезжать, и сама мысль, что нужно сесть на поезд и пересечь этот перешеек на материк, требует усилий.

Меня поначалу удивляло, что венецианские бабушки говорили: «О, на Сан Марко я уже давно, несколько лет, не была». Это расстояние – как отсюда до метро Пикадилли. И многое определяет вот эта бесконечная дробность всей Италии и Венеции: люди по одну сторону канала имеют иную самоидентификацию, чем люди по другую сторону.

Сейчас я умею различать по выговору, откуда в Венеции той или иной человек. Иностранцу в Венеции очень хорошо. У коренного же венецианца вся жизнь на виду. О тебе и твоих предках знают абсолютно всё, независимо от того, потомок ли ты дожа или рыбака. Некоторые типажи на улицах словно сошли с портрета Беллини. «А, так это еще ее бабушка не умела вести хозяйство, и простыни даже в дождь у нее висели на улице…». Это очень зажимает. Многое коренному жителю уже предписано.

А иностранцу позволено гораздо больше. Он уже итак, по определению странный, поэтому может дружить и с правыми, и с левыми, с ультра-католиками и с монархистами, со странными художниками и супербуржуазными comme il faut. С иностранца спрос невелик. А вот детям, уже принадлежащим к этому обществу, сложнее. Дети должны будут не только проходить через этот обычный, подростковый, сложный поиск себя, но и через самоидентификацию в культуре. Вот скажи мне, Маша, твой сын Антон – англичанин?

Забытые уголки души…

Мария Слоним-Филимор: Нет. Хотя живет здесь уже 40 лет. Он не ездил со мной обратно. Он с семи лет здесь, в Британии. За вычетом тех лет, когда он жил с отцом в Калифорнии. Он не то что забыл русский, а просто мало им пользовался, и так получалось, что в общении мы переходили на английский. Но он не англичанин. И не русский. Хотя все друзья у него англичане.

А вот сейчас, когда я вернулась, и мы живем по соседству и часто общаемся, он вдруг сознательно стал говорить по-русски. И вдруг выяснилось, что у него непонятно каким образом сохранился хороший запас слов. Я его иногда спрашиваю: «Ну откуда ты это-то слово помнишь?». А он не знает. И он сказал мне потрясающую вещь: «Знаешь, мама, вот ты приехала, и я нашел тот уголок души, про который я совсем забыл». Все это где-то сидело и ждало своего часа. Я еще и борщи начала иногда варить, может, это помогло. А относительно принадлежности, я знаю, что очень многое из русской литературы и культуры не могу с ним обсудить. У него с семи лет совершенно иной круг чтения.

Но вот появился фейсбук, и он читает мои посты, посты моих френдов, стал читать и писать по-русски. А в целом он – человек мира. Чтобы стать англичанином, тут нужно родиться. Он не англичанин.

Катя Марголис: А мне вот что вспомнилось в связи с забытыми уголками души. Моя бабушка, которой было сто лет, до прошлого года была бодра, держалась. О ней есть замечательный фильм, снятый Еленой Якович – “Дочь философа Шпета”. Во время его съемок бабушке было 96 лет, и она сумела рассказать об огромной части своей жизни. А в последний год очень сильно сдала.

И вдруг, именно тогда, она стала очень много говорить с нами по-английски и по-французски. Мы зн??ли, что она владеет английским, она даже его одно время преподавала, но думали, что французским она владеет на каком-то базовом уровне.

И вот, за несколько месяцев до смерти, она вдруг стала с нами говорить по-французски – да еще и с правильной грамматикой, сложными фразами, чего мы от нее никогда не слышали, иногда отвечала нам по-английски, а по-русски перед смертью говорила все меньше и меньше.… Даже мама не помнила, чтобы раньше слышала от нее такую хорошую французскую речь. И мы спросили бабушку: «Откуда ты так хорошо знаешь французский?». Она ответила, что в школе свободно говорила на нем, и мама ее, Наталья Гучкова (племянница Александра Гучкова 1862-1936, председателя государственной Думы российской империи и министра Временного правительства, прим. К. К-Ф), говорила с ней по-французски. Но она и сама думала, что его совершенно забыла, а сейчас вдруг вспомнила…

Я подумала, что это странно и символично: какие-то ее мысли, видимо, разбудили этот потаенный кусок ее дореволюционной жизни, который не был востребован на протяжении целого столетия. Возможно, это связано с внутренней эмиграцией. Мы так активно обсуждаем эмиграцию внешнюю, в другие страны, а термин “внутренняя эмиграция” почти исчез. Маша, как ты думаешь, актуально это?

Неожиданная пуповина…

Мария Слоним-Филимор: Конечно. Когда работать на российском телевидении стало невозможно, я уехала из Москвы, сократила круг общения. Мы с моим, уже покойным, мужем собирались уехать еще дальше, за двести километров от Москвы. Это внутренняя эмиграция.

Но не получается: даже посреди прекрасной природы все равно достает, раздражает, беспокоит ощущение, что это самообман. Чувство беспомощности остается. И я решила уехать, но у меня теперь есть пуповина, которой не было раньше, когда я уезжала в 70-е. Пуповина – это фейсбук. Он позволил безмерно расширить мои связи. Он свел меня с очень близкими по духу людьми в самых разных краях России. Фейсбук помогает, даже уехав, остаться очень вовлеченным в эту жизнь.

Это даже не о политике. Это обо всем. Вот и с Катей. Мы разминулись на какое-то время, хотя наши семьи дружили. Но по-настоящему опять подружились через фейсбук. Катя пригласила меня в гости, в Венецию. Я приехала, и дружба завязалась опять. Так мы и нашли друг друга.

Фейсбук – это вообще фантастическая вещь: он в какой-то степени отменил эмиграцию, изоляцию в принципе. У меня и «в реале» очень много друзей было, а сейчас сложился круг людей в фейсбуке, для которых он стал отдушиной в том непонимании, одиночестве и изоляции, которые они вдруг ощутили в атмосфере путинской России.

Катя Марголис: Я считаю, что фейсбук – модель будущего мира, при зарождении которого мы присутствуем. Несмотря на мощный откат в идею замкнутого национального государства во всем мире, на Брексит, Трампа, Путина, эта идея все равно смотрится страшным ретро.

Ведь на частном уровне мир ощущается меньше, более объединенным: люди живут в одном месте, а работают удаленно в любых странах, везде есть смешанные семьи, дети-билингвы, и складывается такое ощущение, что границы – условное понятие, ведь все ездят, регулярно путешествуют.…И вдруг узнаешь безумную статистику, что так живет лишь какой-то ничтожный процент населения земли, а огромный процент жителей планеты не выезжал из своей страны вообще никогда.

Мария Слоним-Филимор: В России у 70% населения нет заграничного паспорта.

Катя Марголис: У меня такое ощущение, что идея замкнутых национальных государств – это как разделение полушарий единого мозга. И это происходит так тупо и агрессивно, что долго продолжаться не может. Хотя в рамках нашей жизни, на наш век, возможно, хватит.… Кажется, что это какое-то временное ухудшение состояния у выздоравливающего от тяжелой болезни, когда в последний момент какой-то застарелый недуг вдруг проявляется.

Странная идея, что завоевание территорий к чему-то ведет и как-то связано с величием страны и личной гордостью, самоидентификации. Крым явился таким разделителем друзей, семей, потому что его восприняли лично. Это больше, чем политический вопрос, иначе не было бы таких жутких распрей. А фейсбук – это модель будущего. Благотворительность существует благодаря социальным сетям, люди сопереживают, сочувствуют, беспокоятся друг о друге, причем все это на огромных географических расстояниях.

Мария Слоним-Филимор: Да, это установление тех самых горизонтальных связей, о которых говорили до фейсбука. Над государствами, под государствами, вне государств. Это случилось, происходит и будет развиваться. Хотя государство пытается вторгаться – возьмем ботов, троллей. Но горизонтальные связи все равно победят, и мир останется открытым. Это неизбежно.

Если сравнивать русский и английский фейсбук, то английский кажется более спокойным, беззубым, в нем нет той озверелости русского фейсбука. Когда я спросила кого-то из англичан, почему это так, мне ответили: у нас есть независимая пресса, телевидение и другие источники, где мы можем выражать свои взгляды. А в России ведь почти не осталось свободных изданий. Фейсбук – подчас единственная трибуна.

Катя Марголис: Поэтому на русском фейсбуке так раздражают всех всякие смайлики, несерьезные аватарки. Ведь для русских фейсбук – это очень серьезно, там собираются не тинэйджеры, как во всем мире, а серьезные, взрослые люди. Это и СМИ, и литературный журнал, и искусство, и вече, и парламент, и кухня, в том числе и коммунальная. А тут какие-то рожицы, сердечки, смайлики!

Для итальянцев это солнечная площадь, где можно встретиться, обсудить цены, день рождения бабушки, посплетничать о соседке, поругать Берлускони, Брюссель и прочее. Это не так серьезно. Для них фейсбук не является основной территорией жизни. Процент виртуальности итальянцев низок, они живут «в реале». Что принципиально изменилось, так это обратная связь.

Мария Слоним-Филимор: Если мне лично отрезать фейсбук, то это и будет для меня настоящей эмиграцией, скитом. А пока это часть жизни, хорошо это или плохо…

Катя Марголис: Ругать фейсбук – это как ругать телефон за то, что тебе позвонили с плохими новостями.

“Если нас придут убивать…”

Лариса Итина (директор клуба ARCC): Фейсбук не кажется мне объективным местом для дискуссий, потому что каждый там находится в своем информационном коконе. И я совершенно не знаю, о чем думает другая сторона. Во-первых, я опасаюсь возбуждать эту “другую сторону”. Я тихо исключила тех, чьи посты меня раздражают. Они исключили меня. Для меня фейсбук – это очень поверхностное общение, доска объявлений, не более. Не кажется ли вам, что всё это искусственно – эти друзья, которых мы считаем друзьями, это мнение, которое на основе этого общения формируется? Например, моя дочь, политолог, считала, что никакой Трамп, и Брексит невозможен, потому что на ее фейсбуке все думали также, как она.

Мария Слоним-Филимор: Да, у меня одно время был в друзьях Прилепин, и я заставляла себя его читать. Но потом его убрала. Читать мне его неинтересно. Есть полный, плоский “крымнаш”, с которыми все ясно, а бывают ведь и более сложные случаи и интересные мнения. Это, конечно, не совсем то общение, к которому мы привыкли в реальной жизни. Да, есть единомышленники, есть люди с противоположными взглядами, и что такого? Я на самом деле не понимаю проблемы.

Лариса Итина: Проблема в том, что мы живем в параллельной реальной реальности. И когда нас придут убивать, мы будем думать, что этого не произойдет, потому что мы на фейсбуке прочитали, что все хорошо.

Мария Слоним-Филимор: Ну почему? Мы ведь общаемся и чувствуем людей.

Лариса Итина: Мало. Очень мало.

Реплика из аудитории: Да, действительно, с каким процентом Вы реально общаетесь, и с каким процентом людей вам кажется, что у вас есть общие интересы, хотя Вы не знаете, кто они, никогда их не видели, не сидели, не пили с ними чай…?

Мария Слоним-Филимор: Ну есть люди, с которыми ты чувствуешь эту близость. эту общность. А потом ты с ними встречаешься, и это полностью подтверждается. По комментариям можно многое сказать о людях. И в России, в реальной жизни я прекрасно знала, кто может прийти и поднять меня на вилы. Сейчас я знаю, что мои английские соседи-фермеры все голосовали за Брексит. Я не живу в false paradise. Как и в реальной жизни, мы ходим в гости и приглашаем к себе тех, кто нам приятен. Мы же не пойдем в какой-нибудь бандитский притон. Зачем нам туда? Мы идем к своим друзьям. Но знаем, что бандитский притон где-то там точно есть. Я совалась в эти “бандитские притоны”. И к Прилепину. И к Татьяне Толстой (смех в зале). Очень быстро чувствуешь людей, душок идет, не обманешь, еще до крымнаша я уже многих почувствовала…

Карина Кокрэлл-Фере: Маша, вопрос к Вам. Вы жили в Британии в 70-х, потом вернулись в прошлом году. Как за время Вашего отсутствия изменилась Британия, что бросилось в глаза в первую очередь?

Мария Слоним-Филимор: Я не могу сказать. Я работала в Лондоне, жила в Лондоне и в Оксфордшире, и это была одна Англия. Сейчас я живу в абсолютной глубинке, и это сравнивать невозможно. Люди там намного симпатичнее, приятнее, чем в Лондоне: доброжелательные, улыбаются. Но я не слишком хорошо их знаю. Я там немножечко сбоку. Это совершенно другая Англия, которую я не знала. В целом старушка Англия не очень изменилась. А вот моей бабушке, которая вернулась в Британию в 60-х, после того как уехала в 20-х, пришлось труднее. Ее приглашали на Би-би-си, делали с ней интервью, и все восхищались ее нетронутым эдвардианским английским начала века. А я ездила туда-сюда постоянно, и контраста не замечаю, кроме роста цен (смех в зале).

Однажды я в своей деревне, где сейчас живу, попала в одну компанию, в которой все были приезжими. Все – англичане, но кто-то из других английских графств, кто-то – из Новой Зеландии. И они мне все жаловались, что их не принимают в нашей деревне, что они изгои. Это более богемного типа люди, не фермеры. Один, правда, инженер.

Карина Кокрэлл-Фере: А как именно их не принимают?

Мария Слоним-Филимор: О, это смешная история. Однажды они решили пойти и принять участие в обычной воскресной викторине. Почувствовали, что за свои столики их не очень-то приглашают. Тогда они сели с женой за отдельный столик и назвали свою команду: “The Pariahs–Изгои”. И выиграли! Выиграли эту бутылку плохого виски. Но фермеры не радовались, не хлопали, не поздравляли. И они ушли восвояси. А у нас паб в деревне – это даже не паб, а комната в обычном фермерском доме. И содержит его 94-летняя Мэри, старейшая в Англии хозяйка паба. Я взяла с собой сына и пошла туда, чтобы расспросить о Брексите, о том, как они голосовали и так далее. Сидят два-три фермера. Смотрят на тебя, как на инопланетянина. Но Антон их знает, давно там живет, знает, как с ними надо разговаривать. Спросил: «Можно с вами поговорить о политике?». Это как раз был день голосования. И они согласились, стали охотно высказываться. Но к ним нужен особый подход. А вот в пабе ближайшего городка собирается интеллигенция: там по четвергам идут прямые трансляции из Royal Opera House – Королевского оперного театра. Так что я собираюсь расширить свой круг общения и сменить паб (смех в зале).

Катя Марголис: Да, люди и жизнь в глубинке во всем мире довольно похожи, и рыбаки с венецианского острова Мацорбо, например, скорее бы нашли общий язык с твоими фермерами, чем с какими-нибудь соотечественниками-горожанами.

Вопрос из зала: У Вас, Катя, две Ваши младшие девочки переживают двойную эмиграцию: из детского дома в семью и эмиграцию из России в Италию. Как это происходит у них?

Катя Марголис: Маша, младшая приемная дочь, была совсем маленькая, она не помнит. А та, что постарше… Когда человека выпускают из зоны и везут его в Урюпинск, Венецию или в Лондон, это никакого значения не имеет. Разница между неволей и свободой гораздо резче, чем между Венецией, Вашингтоном, Парижем и так далее. Жизнь ребенка в учреждении настолько патологична, что это вовсе не зависит от того, насколько богат, благополучен или беден детский дом.

Есть детские дома, в которых у детей даже есть последние айфоны, но они бьют ими друг друга по голове, потому что цены вещам там никто не знает и играть не умеет. А общий знаменатель: жизнь в неволе. Даже взрослый заключенный меняется, а ребенок, попавший в детский дом, в неволю, деформирован серьезно. Это не розовая картинка: пришла мамочка, взяли в семью, и наступил хэппи энд. Это длительный и трудный процесс реабилитации.

Вот бежит от войны сирийский беженец. Это очень похожая ситуация. Люди бегут от жуткой ситуации, которая уже деформировала их психику. Ребенок, попавший в детдом, тоже пережил травму – потерю родителей. В экстремальной ситуации одна цель: выжить. У детдомовца желание – попасть в семью. Но когда это происходит, когда он попадает в семью, а беженец – в мирные, безопасные условия, тут-то все эти травмы начинают вылезать наружу. Это последствия огромной пережитой травмы. Так что ответ на тот вопрос, который Вы задали – это скорее история беженцев, а не история эмиграции.

Мария Слоним-Филимор: Когда мы с Катей впервые увидели младшую девочку в детском доме, тогда трехлетнюю, она произносила какие-то звуки, но мы не могли понять, на каком это было языке. Такой был затравленный зверек. А когда я увидела ее через полгода у Кати, она уже свободно и прекрасно, без акцента, говорила и по-русски, и по-итальянски.

Катя Марголис: Старшая – сильный, цельный человек, она привыкла выживать. Опыт детского дома – лагерный опыт.

Карина Кокрэлл-Фере: Если это очень личное, то можете не отвечать, но как пришла к Вам идея усыновления детей, и как Вам пришлось изменить себя и свои какие-то представления о жизни, усыновив детей?

Катя Марголис: Идея присутствовала всегда. У каждого есть своя зона чувствительности. С тех пор, как я узнала, что существуют такие крайне ненормальные заведения.…Это как узнать, что где-то там дымятся трубы концлагерей, и делать вид, что это какое-то производство невинное. Когда ты узнаешь, что это такое, это тебя уже не отпускает. Проблем в любой стране полно. В благополучных странах они решаются лучше, но решить их до конца невозможно. А мне хотелось, чтобы на одного искореженного советского человека было меньше.

Вопрос из зала: А разве советский – это обязательно искореженный?

Катя Марголис: Я говорю о системе детских домов. Эта система – прямая наследница Гулага. Во многих странах, например, в Австралии, дети, воспитывавшиеся в детских домах, получают пособия как дети-узники. В Америке и в Англии давно не существует детских домов – детей размещают в приемные семьи, потому что человеческий детеныш может развиваться только под влиянием одного- двух значимых взрослых.

Вопрос из зала: Маша, Ваше решение переехать в Англию – это случилось неожиданно?

Мария Слоним-Филимор: Время пришло. Раньше было трудно: младший приемный сын от меня зависел психологически. Сгущалась атмосфера, которую я не могла больше вынести: вранье, фальшь, беспомощность. И было осознание, что ты ничего не в силах изменить. Катя сделала то, что смогла: спасла двух детей. А я почувствовала, что ничего не могу поделать. И возникло внутреннее решение: все, пора. Я никогда не принимала каких-то резких решений по каким-то жизненным поводам. Решения принимали меня.

Вопрос из зала: Меня очень беспокоит такой вопрос. Из России уезжает все больше образованных, способных, свободных, мыслящих людей. Где потом Россия будет брать людей для своей регенерации, своего возрождения когда-нибудь? Откуда это придет?

Мария Слоним-Филимор: Там есть удивительные молодые люди, которые занимаются благотворительностью. Кто-то совершает героические усилия, как Ильдар Дадин. Денис Карагодин, молодой парень, много лет искал убийц, палачей своей семьи. И нашел. Подает в суд, будет прецедент. Сколько молодых организует фонды помощи детям, старикам, животным! Они рождаются.

Катя Марголис: Кто-то возвращается. Например, мои младшие сестра и брат окончили школу в Америке и вернулись в Россию, давно живут в Москве, воспитывают детей, работают, совершенно не собираются уезжать. Так что, к счастью, это не однонаправленный процесс. Бывает по-разному.

Лариса Итина: Маша и Катя, спасибо вам огромное за интереснейшую беседу!

Вместо заключения:

«Я давно уже не чувствую себя состоящей из двух половинок, я физически ощущаю, как по мне проходит не разрез, но шов. Что я сама и есть шов. Что этим швом, пока я жива, что-то сошлось во мне, что-то спаялось, что я-то и есть в природе один из примеров спайки, соединения, слияния, гармонизации, что я живу недаром, но есть смысл в том, что я такая, какая есть: один из феноменов синтеза в мире антитез» (Нина Берберова)

Мне это очень нравится: “феномен синтеза в мире антитез”!


0 Комментариев

Чтобы оставлять комментарии, необходимо войти в аккаунт

В трендах

Состоятельные англичане практически не питаются фастфудом. Откуда мы это знаем? Просто в районах, где ж

В рамках подготовки к так называемой "сумасшедшей пятнице" перед Рождеством Национальная

Согласно опросу более 1000 человек, проведенному CV Library, почти треть британцев чувствуют, что они поправля...
Our website uses cookies to improve your experience. We'll assume you're ok with this, but you can opt-out if you wish. Read more
Accept